Я буду твоими глазами… 

Глава первая.

Я тогда еще не знал, что могло случиться с этим конем. Мой отец был бизнесменом, а мать работала прокурором, но у нас было хобби, которое переходило из поколения в поколение. Уже, какой десяток лет, если не сотня, и не тысяча, наш род занимался коневодством. Испокон веков мои предки выращивали лошадей совершенно для разных целей – пару так называемых лошадей-«учителей», очень спокойных лошадок, на которых обучались верховой езде все молодые в нашей семье, для рысистых и просто бегов на ипподроме, некоторые шли в конкур и выездку. Наши лошади были чистокровными, и никогда мы не смешивали чистую кровь наших породистых лошадей с кем попало. Мне было четырнадцать, когда родился этот жеребенок. Я с пяти лет сидел в седле, и отлично разбирался в лошадях. На нашем городском ипподроме мы выкупили довольно большой участок, где построили конюшню на двадцать голов и несколько манежей и левад. Наши лошади с лихвой отрабатывали свое довольно не плохое существование, и видели в основном меня, как кого-то из всадников. Отец работал, а мать… То же самое. Они появлялись дома уже вечером, и сил просто не было ехать на конюшню. А выходные мы проводили где-нибудь за городом в седле четвероногих любимцев. У нас были известны рысистые бега, как в городе, так и в стране. На наш ипподром привозили лошадей из разных стран, мы ездили на различные соревнования. Я не знаю, что произошло той осенью, но само рождение того жеребенка перевернуло мою жизнь. Я сразу сказал, что именно этот жеребенок будет моей личной лошадью. Отец согласился, потому что лошади у меня не было, а учился в школе я довольно хорошо. Я любил лошадей очень сильно, и относился к ним, как к друзьям, а не как к животным. Они, впрочем, платили мне тем же. Я все свободное время проводил с лошадьми – хотя бы чистил. Конюхи и тренера, работающие у нас, даже удивлялись тому, что я с таким рвением иду чистить денники, вымывать кормушки, чистить и выгуливать лошадей. Всегда говорили, что я очень работоспособный мальчик – хоть это было и далеко не так – это была единственная работа, которую я качественно и с любовью к работе выполнял. Никогда не оставил бы какой-то денник не вычищенным, никогда не оставил бы лошадь с не расчесанной  гривой, никогда не оставил бы не убранным инструмент. Бывало даже так, что я задерживался в конюшне так поздно, что ложился спать прямо на сене в проходе между денниками. А вообще я просто убегал от повседневной жизни – от надоедливых одноклассников, от учебы, от шумного, грязного города. А тут, на ипподроме, на территории нашей конюшни было тихо и уютно. Только ржание лошадей да разговоры конюхов нарушали тишину нашей конюшни. Вообще само здание представляло собой большое каменное, прямоугольно здание, обитое белой штукатуркой. Внутри – длинный коридор, по обе стороны тянутся денники. На дверях вырез под шею лошади, чтобы она могла спокойно смотреть по сторонам, внутри – на бетонном полу лежит резиновая подкладка, а на ней сено. Кормушка, автопоилка, да и лизунец с солью. В конюшню проведен свет, каждую ночь он горит, а обычно в здании играет спокойная музыка, которая навевает просто какую-то идиллию. Если даже лошадь не работает, то пол дня точно гуляет в леваде. В общем, за здоровьем и формой, вообще состоянием лошадей и конюшни мы очень тщательно следили. Я каждый день бывал в конюшне, ну а если не каждый – то через день точно.
И вот осенью, в конце сентября я возвращался со школы, когда мне позвонил один из конюхов. Со всеми я был в дружеских отношениях, и мы общались на «ты» друг к другу, я всегда воспринимал их советы и только был благодарен.
-Лерр, ты сейчас где? – прозвучал голос в мобильном телефоне.
Вообще меня зовут Валерий, но сокращение имени как Валера мне напрочь не нравилось и раздражало. Так я придумал свое. Лерр нравилось и мне, и всем остальным.
-Со школы иду. Думаю забежать домой, а потом на конюшню.
-Нет, иди прямо сейчас.
-Зачем? – у меня даже брови вверх поднялись.
-Чтобы ты спросил, давай иди!
  Хм. Не часто у него такой голос был.  Я нахмурился, поправил школьную сумку на плече и направился в сторону ипподрома.
Пришел я только через двадцать минут. Хотел, было пойти переодеться, как всегда, но, увидев машину ветеринара, сердце забилось раза в четыре чаще. Я чуть ли не бегом влетел в конюшню, и только напоролся на шиканье дяди Саши – конюха, который мне звонил – дюжего дядьки тридцати лет, со светлыми взъерошенными волосами и добрыми серыми глазами. Он стоял у одного из денников, смотря в вырез. Денник одной из кобыл-маток, Серебрянки. Красивая орловская кобыла серой масти. От нее вот ждали жеребенка. Отцом был огромных размеров серый в яблоко орловский рысак, не однократный чемпион конных пробегов, Снежный Буран. Мы его называли просто Снежный или Буран. Я успокоился, поняв, что Серебрянка ожеребилась, и ничего такого нет, и подошел к деннику, заглянул внутрь. Ветеринар сидел рядом с кобылой, а когда встал, я увидел жеребенка. С неуклюже длинными ногами, и какой-то странной, абсолютно серебряной шкурой. У меня даже челюсть отвисла. У него еще и были голубые глаза…
-Рот хоть закрой, - вздохнул Саша и ушел за ветеринаром на улицу – провожать.
Я хотел зайти в денник, но вспомнил, что к жеребятам подходить нельзя. Но так и простоял где-то с час у денника, смотря за жеребенком. Меня поражала его упорность – он пытался встать, падал, опять вставал, и пока не устанет совсем. Отлежался минуту – и опять. Я так посмотрел на часы и понял, что он встал раньше других – обычно жеребята встают через два часа, а этот вскочил на тонкие ноги-спички уже через сорок минут. Проходящий Саша, заметив это, взял недоуздок и, одев его на Серебрянку, вывел ее вместе с жеребенком в леваду. Я спокойно стоять, конечно же, не мог. Пошел, переоделся в обычные потрепанные джинсы, высокие сапоги, натянул футболку и выскочил следом, залез на ограду и стал смотреть за поведением кобылы и жеребенка. Когда ко мне подошел конюх, я невольно вздрогнул, а тот только улыбнулся, смотря за заботливой мамашей и серебряным сыном.
-Будет сильный жеребец, - кивнул он, смотря за животными, - Еще один чемпион в нашей конюшне.
Я улыбнулся, только не понятно почему.
-Только как назовем?
Я смотрел за его повадками. Он все норовил достать челку мамки и потянуть за гриву, только у него что-то не очень получалось. Он вставал на невысокие свечки, приподнимался над землей. Неуклюже махал острыми копытцами и падал. Я усмехнулся, когда жеребенок, как слепой, ткнулся в бок мамаши.
-Он как слепой.
-Угу, - согласился я.
-Вет сказал все нормально.
Я вздохнул и подпер щеку ладонью. Появилось какое-то странное, тревожное ощущение чего-то попросту не законченного.… Как будто чего-то не было в этом жеребенке. Как будто потом не будет.
Я задержался на конюшне до девяти часов, пока Серебрянку не завели в денник, и жеребенок не уснул. Еще несколько минут я стоял, смотря на странного орловца, но потом вздохнул и ушел домой. Пришел около десяти вечера, и стоило мне пройти в коридор первого этажа нашего дома, как я наткнулся на хмурого отца. Пришлось рассказывать, что, как и где. Он слушал, не перебивая, а потом усмехнулся. Почему-то по спине пробежался холодок, когда он предложил имя жеребенка. Но спорить с ним я не стал по одной простой причине – у меня не было ничего лучшего, чем согласится с отцом. Он, усевшись в кресле своего кабинета, разместил на официальном сайте нашей конюшни дополнение в списке лошадей. Так и началась его история. От краткой информации на еще свободном деннике.

«Кличка: Блайнд (2005).
   Порода: Орловский рысак.
   Масть: серебряно-серая»

И вот когда я завалился спать, мне стало не по себе. Потому что если перевести с английского языка, Блайнд – слепой.
Прошел год. В этом году я собирался заезжать Блайнда. Конь был просто дикий. В свой год он уже разносил все что можно, а со мной был как ручной. Он не позволял никому, кроме меня, к себе подойти… Не знаю, может это из-за того, что в шесть месяцев он остался один на всю ночь в деннике, а я пришел посреди ночи и лежал с ним, может по другим причинам. Меня он понимал с полуслова,  и у меня начинали лезть в голову просто дикие мысли – что этот конь понимает человеческую речь. Я пришел в конюшню тогда в субботу, где-то в середине ноября. Снял уздечку с крючка, взял корду, шамбарьер, снаряжение для рысистых бегов. Надо приучивать коня.  Я открыл дверцу денника, и Блайнд сразу как-то вскинулся. Вскинул чуть квадратную, длинную голову с маленькой розовой мордой и широкими ноздрями, торчком стали острые, подвижные уши. Голубые глаза уставились на меня с легким не пониманием. Как так – без недоуздка? Его абсолютно белая шерсть отливала чистым серебром на солнце, которое своими лучами через открытое окно ласкало широкую спину молодого жеребца. У него оказались очень сильные и крепкие ноги, с острыми копытами. Мы еле подковали его несколько дней назад, потому что он опять начал проявлять свой характер и бесится. Саша стоял за моей спиной, чуть справа от стенки денника - на случай «стихийного бедствия». Я вздохнул, и, повесив на дверь денника всю амуну, взялся за щетки. Блайнд подошел и ткнулся носом в мое плечо, я усмехнулся и погладил коня по лебединой шее. Прошелся щеткой по шерсти, смахивая пыль и грязь, потом расчесал ему хвост и длинную гриву, вынимая из них сено подстилки. Губкой закончил работу, и, улыбнувшись результату, глубоко вздохнул.
-Ну что, Блайнд… Давай, будем тебя приучивать…
Обхватил его за храп, надел на него уздечку, при чем очень быстро и легко. Конь взял железо в рот и начал закусывать его, пытаясь раскусить. Правда, поняв, что эти попытки бесполезны, перестал зажевывать трензель и спокойно стал, пока я надевал на него сбрую рысака. Он несколько раз нервно дергал ушами и передергивал кожей, но стоял относительно спокойно. Пока я затягивал все ремешки на сбруе и уздечке, Саша только стоял, качая головой.
-Он  с тобой как ручной щенок, - хмыкнул он, когда я пристегнул корду и взял в руку шамбарьер.
-Язык умею с лошадьми находить.
-Вижу.
-Отойди, а то отобьет по тебе еще.
Конюх последовал моему совету и вышел из конюшни, а я вывел жеребца на улицу и повел в не знакомый ему манеж. Он с интересом вертел головой по сторонам, удивляясь, что мы идем не по обычному маршруту к левадам. Тихо позвякивала сбруя, но, похоже, что Блайнда она не смущала вообще. Он был слишком заинтересован всем происходящим вокруг. Я погладил его по шее и улыбнулся, открывая ворота обычного, большого манежа с мягким грунтом. Мы зашли, я закрыл дверцу на замок. Саша уже стоял у манежа, собирающийся смотреть на первую тренировку. Я нервничал – потому что конь обычно нервозный при других людях, но что делать, на скачках их будет в десятки раз больше. Если не в сотни. Я положил на песок шамбарьер, готовый поднять его при первом же не повиновении, и встал в центр круга, начал разматывать корду. Конь, заинтересованный чем-то своим, стал с готовностью отходить от меня широким, размашистым, гордым шагом. Но когда я решил, что хватит, корда натянулась, и я заставил коня остановиться. Железо зашуршало у серого во рту, и он удивленно уставился на меня, а потом получил громкий посыл в шаг моим голосом. И пошел. Все тем же шагом, не совсем понимая, что происходит. Я сомневался, что смогу поднять его в рысь только голосовой командой – он ведь даже не знал такой команды. Я взял шамбарьер и через секунду хлыст щелкнул у него под передними ногами, синхронно со строгим «Рысь!». Конь прижал уши, всхрапнул, свернул шею в баранку, но пошел аллюром его предков. Аллюром, которым ему предстояло бегать всю жизнь – размашистой, быстрой, дышащей силой рысью. Сбруя позвякивала на нем, при его резких, четких движениях во всем – в высоком поднимании ног, сильных толчков задних ног, вытянутой шее. Он шел на прибавленной рыси, и, сомневаясь, что одногодка долго протянет, я чуть натянул корду, тихо зашипев на него с вроде бы тихим «тсс…». Блайнд чуть сбавил темп, пошел махом, уже не так высоко поднимая сильные ноги, а просто старался, как можно больше расстояния преодолеть в один мах ног. И у него это,  в общем-то, получалось. С каждым кругом он тратил все меньше шагов, чтобы покрыть расстояние круга, которое расстелилось перед ним, как поле. Я как будто слышал нарастающий ритм сердца жеребца, и перевел его на шаг, когда почувствовал, что на сегодня хватит. Посмотрел на конюха, который до сих пор стоял за оградой. Пока конь остывал, шагая круги по манежу, я повернул голову в сторону человека.
-Сколько?
-Полтора часа.
За полтора часа устал. Весьма не плохой результат для начала. Правда, это была пока что даже не десятая толика скорости того рысака, который обещал из него вырасти.  И, тем не менее, все на ипподроме знали о том, кого прозвали «Серебряным жеребцом», и какое будущее ему сулят. Я был заинтересован только в одном – чтобы этому будущему был рад сам Блайнд.
После того, как я его вымыл  и высушил, я надел на него недоуздок, угостил сахаром и пустил гулять в леваду. Он был этому рад, но минут пять от меня не отходил. Пришлось запустить в леваду его друга – одного из лошадей «учителей» - гнедого мерина Пафоса. Пася, как мы его называли, был спокойным конем и не редко спасал моего малыша от одиночества. Эта была единственный конь на конюшне, к которому Блайнд относился очень даже хорошо и без единой крысы на морде. Как только я привел гнедого, Блайнд весело заржал и кинулся к мерину, начал тереться мордой об его шею и чистить гриву от опилок. Идиллия, - усмехнулся я и, вздохнув, ушел домой.
  Тренировки сделали свое. В три года конь был оформлен на меня, так как мне исполнилось уже семнадцать. За два года молодой жеребец превратился в красавца-коня со стальными мышцами и документом на то, что он прошел испытание на резвость. Рысак рос действительно чемпионом, и  был отлично приучен к качалке. Он с удовольствием гонял трассы 2100 м на беговых трассах ипподрома резвой рысью, и был записан на первое соревнование молодняка. Это был своеобразный старт, который должен был показать, на что способен серебряный жеребец. Январским утром я зашел к нему в денник. Снега той зимой почти не выпадало, зато стоял довольно сильный морозец. Конь догнал мое плечо в холке – 1,71, и когда нас видели вместе, всегда говорили, что это пара коня и всадника идеальная. Да я и сам так считал. В то утро я зашел к нему в денник, и Блайнд стоял, не шевелясь. Уши были прижаты, на морде – крыса, а сам он стоял как-то странно, крупом повернувшись ко входу и прислонившись к стенке серебряным боком. Голова была опущена, он часто и прерывисто дышал. Мое сердце забилось совсем быстро, и я не рискнул входить в денник. Только стал в проходе, сжав рукой дверь денника с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Я хотел позвать его, но в горле застрял комок, который я не мог никак разобрать и что-то сказать. Я сжал зубы и поймал за плечо проходящего конюха, сказал, чтобы он звонил ветеринару. Тот только посмотрел на коня в деннике и, кивнув, ушел к телефону. Я облизнул пересохшие в миг губы.
-Блайнд…? – голос был хриплым, срывающимся.
Конь, услышав знакомый голос, повернул голову в мою сторону.
-Блайнд, прими, - уже тверже сказал я, медленно заходя в денник. Смотря, что конь не двинется, я повторил еще громче и тверже, - Прими!
Рысак тихо фыркнул и, обтираясь об стенку боком, прошел к дальней стенке. Я зашел в денник и закрыл дверь. Закусил губу и еще раз позвал. Мне нужно было видеть, что он меня узнал и увидел.
-Блайнд.
Конь повернул ко мне голову с голубыми глазами. Они были как будто стеклянные – такие бывают у мертвецов и тех, кто потерял во все надежду. Я вытянул руку и начал подходить ближе, тихо говоря ему что-то. Подойдя на расстояние вытянутой руки, я, продолжая говорить, коснулся пальцами его храпа. Конь вскинул голову и прижал уши.
-Блайнд, это же я…
Он вздрогнул, передернул лопаткой и опустил голову. Я погладил его по морде, и увидев, что конь узнал меня, прошелся рукой по его серебристой шее, почесал  загривок, сам осторожно осматривая коня взглядом. Я не мог понять, что с ним происходит. Вполне возможно, что у него что-то очень сильно болело, раз он не сразу узнал даже меня. Я, держа руку на его шее и медленно поглаживая шерсть, присел и ощупал ноги – он сначала дернулся, а потом успокоился. Я осмотрел  копыта, ощупал все тело, прошелся рукой по спине – ничего. Я не понимал.
Когда через пол часа приехал врач, Блайнд лежал на подстилке, уложенный мной, а я сидел у его головы и поглаживал морду. Вет зашел в денник и Блайнд, услышав шум, хотел вскочить на ноги, но я успокоил его, и с дико бьющимся сердцем посмотрел на вета.  Тот задал пару вопросов, я ответил. Он еще раз ощупал коня, стараясь не пропустить ни миллиметра тела, особое внимание уделил ногам и спине.
-Да я тоже смотрел. Ничего, ноль реакции.
Ветеринар задумчиво посмотрел на коня и достал какой-то миниатюрный фонарик из своего чемодана.
-Держи его, - посоветовал мне ветеринар.
Я послушно взял его за недоуздок, вторую руку положив на плечо, если что, давая запрет на то, чтобы встать. Ветеринар включил фонарик и долго светил во влажные глаза коня. Потом сокрушенно покачал головой.
Мне уже не нужны были слова. Я чувствовал, как истерика медленной, огромной волной чувств подкатывает все ближе и ближе. Не произвольно сжал руку на недоуздке и стиснул зубы, зажмурился, чтобы не заплакать.
  Но через десять минут все равно заплакал. Заплакал, сидя над конем и уткнувшись лицом в его шею. Белый что-то гугукал, но я не слышал ничего. Ужас, отчаянье, осознание того, что уже ничего не изменить, что уже все – жизнь загублена, что все, это конец меня убивало. Первой мыслью было просто пойти и покончить жизнь самоубийством. В денник больше никто не заходил, опасаясь не столько коня, сколько меня. Я, как самая последняя истеричка, сидел и рыдал в серебряную шею жеребца, и скалился на всех, как тигрица, защищающая своего тигренка. Мне казалось, что мир, который я так отчаянно любил, потерял все краски. Только и слышал тихий голос ветеринара, который разговаривал с моим отцом. Я слышал только его слова.
-Я понимаю, что через неделю у вас скачка, но вынужден вас огорчить, - начал врач, и вздохнув, перешел сразу к делу, - Похоже, без каких-либо предпосылок Блайнд просто оправдал свое имя. Он ослеп.
А дальше я помню только одну фразу, которая звенящим хлыстом врезалась в мое сознание.
-Если хотите, я могу его усыпить…
А дальше я не помнил ничего.